irina_rm (irina_rm) wrote,
irina_rm
irina_rm

Ванька-ротный

Оригинал взят у radulova в Ванька-ротный
Едва ли не самое любимое мое чтение - воспоминания ветеранов Второй мировой. Я когда их читаю, то как-то очень многое и про нынешнюю нашу страну понимаю. Взять хотя бы мемуары "Ванька-ротный" - это записи командира стрелковой роты Шумилина, которые на раз избавляют от всяких иллюзий насчет войны. А уж если ты и раньше читал подобные откровения, то просто в очередной раз убеждаешься: воры и жулики в России были всегда. Даже в те моменты, когда враг родную землю топтал, эти боровы думали о том как бы чего урвать.

Они обкрадывали и подставляли бесправных солдат. Ради галочки и своей прихоти, не раздумывая, кидали людей на смерть, а потом отчитывались: "Я деревню взял!". На передовой, особенно в начале войны, толком не было ничего - ни продовольствия, которое успевали растащить еще в тылу, ни бойцов, которых выбивало постоянно. Воевал Ванька-ротный да небольшая горстка его солдатиков. Зато в штабах и тылах всегда был полный комплект: лошадей, людей, жратвы, трофеев, парикмахеров даже. Имя этим ворам - легион. И принцип "Все для фронта! Все для победы" работал в первую очередь на них.

Вот художник Аркадий Гурский очень точно изобразил современную систему управления:



А я смотрю и понимаю: ну точно, как ветераны-пехотинцы войну описывают. Один в один. Кучка замерзших, голодных солдатиков в снегу на передовой и многочисленные сытые штабы, обозы с жирующими жуликами и ворами сзади, далеко за солдатскими спинами, там где тихо и безопасно. Партия "Единая Россия" - она ведь вечная, как русская березка. Разве что официальное название время от времени меняется. Но суть остается неизменной.


...С фронта пришли многие, за спиной у нас было много всякого народа, а вот из пехоты, из этих самых стрелковых рот почти никто не вернулся... Обычно во время боёв состав стрелковой роты не превышал полсотни штыков. Редко когда бывало на десяток, на два больше. Но и этого количества человеческих жизней хватало на несколько дней, лишь на неделю. Для нас, для окопников, война велась не по совести и не по человеческим правилам. В противоборстве немцы имели всё, а у нас, как известно были одни штыки и винтовки. Это была не война, а побоище. Но мы лезли вперёд, немцы не выдерживали нашего тупого упорства, бросали деревни и отступали на новые рубежи. Каждый шаг вперёд, каждый вершок земли стоил нам, окопникам, жизни.

...Левее нас, от нашего края берега к самой деревне поднималась лесистая гряда. Заснеженный лес поднимался на самый бугор и доходил до крайних домов почти вплотную. Вот где можно совершенно незаметно войти в деревню! И когда я с представителем полка вышел на рекогносцировку местности, мне указали, когда я заикнулся на счёт этой гряды, — Березин приказал деревню брать развернутой цепью по открытой низине!
— Ты поведёшь роту по открытой местности так, чтобы тебя с НП батальона было видать! — Ротой в лес заходить запрещаем!
— Странно! — сказал я.
— Что тут странного? Дивизия приказала, — ты должен исполнять!
— Почему я должен пускать людей, как живые мишени под немецкие пули? Почему нужно солдат подставлять под явный расстрел? Когда по любому уставу я должен использовать скрытые подходы к противнику! — не успокаивался я.
— Не выполнишь приказ, пойдёшь под суд трибунала!
Представитель полка собрался уходить, а я никак не мог успокоиться. Почему они приказали не заходить мне с ротой в лес? Ведь это дураку понятно, что лесом можно подойти к деревне буквально на пять шагов, а потом навалиться всей ротой. Что-то тут не так! Лес не заминирован! Чего они темнят? "Тебе приказано вести разведку боем! — вспомнил я слова представителя полка. — Мы будем о ходе твоего продвижения докладывать в дивизию по телефону! Березин хочет лично знать каждый твой шаг!". Им не важно, сколько погибнет на открытом поле солдат! На то и война, чтоб солдат убивали! Главное, чтоб полковое командование видело, как встанет и пойдёт под пули солдатская цепь.
Говорят, какой-то Карамушко полк принял. Комбат у нас тоже был новый, всего несколько дней. Поэтому полковые и занимались со мной. Теперь им нужно видеть, как будут убивать нашего брата! Они ещё ни разу не видели, как падают и умирают на поле боя солдаты.


...Зимняя ночь длинная, за ночь намахаешь, натолчёшь сыпучего снега, дойдёшь до места привала и замертво упадёшь. Солдаты ложатся, где их застала команда — "Привал!". Валятся в снег, как трупы прямо на дороге.
Тыловые любят ездить рысью, торопятся, ругаются и недовольно кричат.
— Чьи это солдаты лежат поперёк дороги? Где командир роты? Почему такая расхлябанность? Подать сюда его!
Я поднимаюсь из снега, подхожу к дороге. Смотрю на спящих солдат и останавливаюсь в нерешительности. Картина поразительная! Люди лежат, как неживые, в невероятных позах и не реагируют ни на брань, ни на крики. Ездовой орёт:
— Освобождай дорогу, а то по ногам поеду!
Я поворачиваю лицо в его сторону и говорю ему:
— Только попробуй! Ты знаешь кто здесь поперёк дороги лежит? Это святые, великомученики! Сворачивай в сторону! Объезжай их по снегу! Да смотри никого не задень! А то с пулей дело будешь иметь!
— Объезжай, объезжай! — подталкивает своего ездового штабной офицер. — Видишь раненые лежат!
— Ну ежли так! То хуть бы сразу сказали!
— Он же и говорит - великомученики!
Повозочный дёргает вожжи, лошадь забирает в сторону передними ногами, нащупывая край дороги. Сани наклоняются, и одной полозьей скользя по дороге, обходят спящих солдат. У солдат на дороге, где руки, где ноги, где голова, а где просто костлявый зад. Его видно и сквозь ватные стеганные брюки. Я подхожу к солдатам, нагибаюсь и начинаю по очереди оттаскивать их. Одного тащу за рукав, другого за воротник, а третьего за поясной ремень волоку поперёк дороги. Один носом снег пашет, у другого рыльце, как говорят, от снега в пуху, но ни один из них не издал ни звука, и глаз не открыл. Я их по кочкам тащу, и ни один не проснулся. Я отпускаю очередного, он собственной тяжестью падает в снег. Подхожу ещё к одному, этот лежит поперёк дороги. На подходе гружёная верхом повозка. Эта при объезде завалиться в снег. Солдата нужно тащить через дорогу за ноги. Голова и плечи у него под кустом. Солдат лежит на боку. Под головой у него вещевой мешок. Он спит и держит его обеими руками. Я беру его за ноги и волоку на другую сторону. Он по-прежнему спит и крепко держит мешок руками. Усталый солдат ради сна может пожертвовать даже жизнью, но не солдатской похлёбкой и куском мёрзлого хлеба. Сон и еда, вот собственно, что осталось у солдата от всех благ на земле.
— Давай проезжай! — кричу я повозочному, идущему рядом с повозкой.
На передовой мы привыкли кричать. Вся рота, как мёртвая, лежит и спит на снегу. Солдаты спят после изнурительного перехода. Я и сам еле стою на ногах, постоянно зеваю, тяжёлые веки липнут к глазам, голова валится на бок, ноги заплетаются. Я отхожу от дороги, делаю несколько шагов по глубокому снегу и заваливаюсь в него.
— Езжай, езжай! — говорю я сам себе и мгновенно засыпаю.

...От сытых и довольных своей жизнью полковых начальников и до вшивых и мордастых тыловиков, все кормились за счёт солдат окопников, да ещё покрикивали и делали недовольный вид. Там в глубоком тылу народ призывали, что нужно отдать всё для фронта. А здесь, на фронте, полковые считали защитниками Родины только себя. "Зачем набивать желудки солдатам? Ранит в живот, сразу заражение крови пойдёт. Траншею загадят так, подлецы, что потом не продохнуть!"

...Я поднял роту, и мы стали спускаться к исходной позиции по протоптанным нами в снегу следам. Я отдал боевой приказ, развёл солдат, как мне было приказано и положил их в снег. До рассвета оставалось ещё много времени. Ночь была тихая, тёмная и довольно тёплая. Я снял с рук меховые варежки и лёг на спину Рукам было не холодно. Рядом, около небольшого развесистого дерева лежали ординарец и телефонист. Ординарец, перевалившись через спину, продвинулся ближе ко мне и торопливо зашептал:
— У немца под шубой на тонком ремешке висел фотоаппарат. Старшина его срезал, майор даже не заметил! Может, возьмете вы?
— Он мне совсем ни к чему! Ранят, пожалуй, а тут с аппаратом мыкайся!
— Всё равно, кроме вас никто снимать не умеет.
И ординарец протянул мне блестящий футляр фотоаппарата. Я посмотрел на него и спросил: "Почему аппарат не отправили вместе с портфелем? Майор на допросе скажет и полковые потом загрызут меня. Они любят, когда трофеи преподносятся им лично. Скажут, в фонд обороны, голодающим детям в блокадный Ленинград".

...Мы без потерь ворвались в деревню. Немцы, увидев наших солдат между домов, подумали, что мы их обошли с тылу и разбежались в разные стороны. Они несколько минут отстреливались из последних домов, но увидев, что мы готовы отрезать им путь, заметались в панике и побежали по снежному полю. И только спустя часа два, когда связисты размотали в деревню телефонную связь, я от комбата получил строгий приказ преследовать отступавшего противника. Над деревней в это время разорвалась два первых немецких снаряда.
А кого собственно догонять? Не побежим же мы, как дураки, по снежному полю за немцами! Мы пойдём по дороге и не торопясь. Мы всё понимаем. Нас хотят поскорей выставить из этой деревни. Вот так и живём! Деревни берём мы, а спать в ней будут другие! Не справедливо ведь, правда! Я, конечно, пекусь не о себе. Так солдаты думают. Вон послушайте, что они говорят!
— Взяли деревню! Она наша! Отдайте её нам хоть на два дня! Пожалуйста отдыхайте! Спитя! Чай кипятитя! Картошку варитя! А то ширь! И опять на снег вываливай. Справедливости нету. Штабные, они те, не лыком шитые! У них палатки в лесу имеются, а первым делом лезут в избу, где спать потеплей! А мы этого тепла всю зиму не видели. Где уж нам? Опять за немцем гонись!
— Ладно, иди! Давай, давай иди! У нас дела поважней! Нам нужно за Родину воевать! Энтих на немца с ружьём не пошлёшь. Они этому не обучены. Они по проволоки привыкли орать. Потом после войны будут заливать, так мол и так, брали деревни.
— А в чём ты сомневаешься? Всегда это было так! Одни сидели сзади, другие шли впереди. А вон, говорят, у немцев ротный сидит за три километра от передовой. А наш лейтенант вместе с солдатами под пулями матерится. За то мы и берём деревни. А немцы, сам видишь, драпают и бегут.
— Ну заговорили! — подумал я, — Взяли деревню, теперь до ночи языками будут чесать.
— Не растягивайся! — крикнул я.
И солдаты подобрались быстро в кучку.

...На войне жизнь пехотинца мало что стоит. Боеспособность полка определялась количеством штыков в стрелковых ротах. Какая тут тактика и стратегия, когда в сорок первом воевали с винтовками наперевес. Боевые приказы отдавать легко и просто.
— Видишь деревню?
— Какую?
— Вон ту!
— Вижу!
— Вот пойдёшь и возьмёшь её!
— А как её брать?
— Ты что, первый день на фронте? Теперь тебе ясно? Это приказ дивизии! Чиво? Чиво? Патронов нет? Мы сами знаем, что патронов мало! Что мы делаем? Наверху знают, чем мы занимаемся. За тебя отвечаем!
Жизнь командира роты не стоила ничего. Противогаз с гофрированной трубкой стоил дороже. Химик полка имел строгий приказ собирать противогазы после боя. А раненых солдат и лейтенантов некому было подбирать. Они сами ползли, истекая кровью в санроты. Убитых в снегу вообще не считали. Против их фамилии в списке ставили крестики. Спросите в полку наших штабистов, где похоронены солдаты и лейтенанты? В похоронках указаны названия деревень и населенных пунктов были, а где на самом деле остался лежать убитый солдат, этого никто не знал.

...Передовая, для участников войны имела, для каждого определённую мерку. А те, кто сидел у нас в полковых тылах, тоже считали себя вояками. Фронтовые части и команды разного типа и назначения занимали обширную территорию от передовой в глубину от фронта. Тридцать, сорок километров, а иногда и больше. Командир полка со своим штабом полковыми службами от передовой находился в пяти, шести верстах. Но дело тут не в том, где кто сидел. Они ведь все себя считали непосредственными участниками войны. Что считали! Они даже похвалялись, что эту и эту деревню брали лично они. И даже дату освобождения деревни определяли, когда на саночках въезжали туда. Они управляли нами из глубины, охватывая весь фронт полка по телефону и мысленно.


...Меня другое удивляет, почему со мной разговаривают тут свысока? Почему рычат и орут как на бесправного лейтенанта? Почему все время хотят растоптать и унизить? И после этого вы хотите, чтобы я вам высоту к ногам положил? Я понимаю, вы хотите возвысится надо мной. Боитесь, не дай бог я вам врежу этой высотой по глазам. Мы два лагеря и я в вашей компании не состою. Между нами разница только в том, что мы ходим на смерть, а у вас пролежни на заднице от сидения под накатами. Поэтому вам и нужно орать. И после этого вы хотите чтобы мы вас покорно слушались. Почему-то я обращаюсь к простому солдату с пониманием и уважением. А со мной здесь как с денщиком: " Ну-ка подай сапоги!"
 — Разрешите идти?
— Идите!
Я повернулся и вышел из блиндажа. Сергей сидел у входа и дымил махоркой. Может я зря все это им высказал? Они мне этого разговора никогда не простят. "А! — подумал я, — Первая брань лучше последней!" Разговор этот давно назрел. И если бы я на этот раз стерпел и смолчал, то мной помыкали бы еще больше и хамство продолжалось бы бесконечно. Вот ПНШ 48-го по разведке сидит на НП и не ходит никуда и не лазит, как я дурачок под немецкую проволоку. Важно вовремя их одернуть. Им конечно смирение и покорность моя нужна. Им наплевать, если я завтра останусь лежать под немецкой проволокой. Бридихин даже в затылке от угрызения совести не почешет. Сколько нашего брата валяется зря на земле!?
Командиров полков у нас за время войны с десяток сменилось. Были среди них и люди. Они понимали, что такое для солдата война. А были и такие, которым вынь и деревню положи. Он приказал, а ты бери как хошь! Не жирно ли будет, чтобы я перед этим майором гнул спину и заискивал и раболепно смотрел ему в глаза. Разрешите, мол, пойти и умереть, похлопайте меня, мол, по плечу: "Разрешаю великодушно!"
На всех не угодишь! Каждый из них хочет на чужом горбу славу себе заработать. Вот ведь останется жить. Будет бить себя в грудь после войны. На мне мол вся тяжесть войны стояла!




Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments